Неточные совпадения
Каждый наперерыв совался с советом: «Ступай, Андрюшка, проведи-ка ты пристяжного, что с правой стороны, а
дядя Митяй пусть сядет верхом на коренного!
— Вот,
дядя Герасим, вороного жеребца бы снопы
возить, живо бы!
Вот как стукнуло мне шестнадцать лет, матушка моя, нимало не медля, взяла да прогнала моего французского гувернера, немца Филиповича из нежинских греков;
свезла меня в Москву, записала в университет, да и отдала всемогущему свою душу, оставив меня на руки родному
дяде моему, стряпчему Колтуну-Бабуре, птице, не одному Щигровскому уезду известной.
После святок мать
отвела меня и Сашу, сына
дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не кричи, я тебя не боюсь…»
— А видишь ты, обоим хочется Ванюшку себе взять, когда у них свои-то мастерские будут, вот они друг перед другом и хают его: дескать, плохой работник! Это они врут, хитрят. А еще боятся, что не пойдет к ним Ванюшка, останется с дедом, а дед — своенравный, он и третью мастерскую с Иванкой
завести может, — дядьям-то это невыгодно будет, понял?
На эти деньги можно было очень сытно прожить день, но Вяхиря била мать, если он не приносил ей на шкалик или на косушку водки; Кострома копил деньги, мечтая
завести голубиную охоту; мать Чурки была больна, он старался заработать как можно больше; Хаби тоже копил деньги, собираясь ехать в город, где он родился и откуда его вывез
дядя, вскоре по приезде в Нижний утонувший. Хаби забыл, как называется город, помнил только, что он стоит на Каме, близко от Волги.
— То и говорю, что высоко камешки кидаешь, — ответил Артемий. — Тут вашему брату не то что руки-ноги переломают, а пожалуй, в город на ставку
свезут. Забыл аль нет, что Паранькин
дядя в головах сидит? — сказал Артемий.
— Аль не узнал меня,
дядя Елистрат? — заискивающим голосом заговорил Алексей. — Ведь ты постом посуду
возил из Осиповки? Чапуринскую, Патапа Максимыча?
С ним
водил знакомство по клубу мой
дядя, брат матери, человек умный, с образованием, любознательный и общительный.
Представили меня и старику Сушкову,
дяде графини Ростопчиной, написавшему когда-то какую-то пьесу с заглавием вроде"Волшебный какаду". От него пахнуло на меня миром"Горя от ума". Но я
отвел душу в беседе с М.С.Щепкиным, который мне как автору никаких замечаний не делал, а больше говорил о таланте Позняковой и, узнав, что ту же роль в Петербурге будет играть Снеткова, рассказал мне, как он ей давал советы насчет одной ее роли, кажется, в переводной польской комедийке"Прежде маменька".
В литературные кружки мне не было случая попасть. Ни
дядя, ни отец в них не бывали. Разговоров о славянофилах, о Грановском, об университете, о писателях я не помню в тех домах, куда меня
возили. Гоголь уже умер. Другого «светила» не было. Всего больше говорили о «Додо», то есть о графине Евдокии Ростопчиной.
Александр поднял нос немного кверху,
провел взглядом по стене, по потолку, потом мигнул раза два и стал глядеть на
дядю, но молчал.
Осенью он получил от тетки записку с убедительнейшею просьбою
проводить ее в концерт, потому что
дядя был не совсем здоров. Приехал какой-то артист, европейская знаменитость.
Князь Александр Павлович со свойственной ему резкостью называл ее «искательницей приключений» и вообще недолюбливал, объясняя даже привязанность к ней княгини русской пословицей «рыбак рыбака видит издалека». Княжна Маргарита платила
дяде за антипатию антипатией, хотя,
проводя лето в усадьбе, старалась всячески угодить ему и даже умеряла при нем резкость манер, особенно шокировавшую старого аристократа.
— Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я не вижу причин для трагических возгласов. Она всегда была болезненной девушкой, смерть отца и
дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна была
свести ее в преждевременную могилу, так не лучше ли, что это случится теперь, а не тогда, когда она была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых вы теперь единственная наследница, были бы в чужих руках.
— Теперь ты ступай к бабушке…
Дядя Егор тебя
проводит.
Мальчик без штанов. Дались тебе эти родители! «Добрая матушка», «почтеннейший батюшка» — к чему ты эту канитель
завел! У нас, брат,
дядя Кузьма намеднись отца на кобеля променял! Вот так раз!
Екатерина Васильевна тоже очень любила
дядю и часто
проводила у него в кабинете и уборной целые часы, особенно когда на светлейшего находила хандра.
Весь этот вечер
провел он с
дядей Ерошкой на крыльце своей новой квартиры.
— —
Дядя Ерошка прост был, ничего не жалел. Зато у меня вся Чечня кунаки были. Приедет ко мне какой кунак, водкой пьяного напою, ублажу, с собой спать положу, а к нему поеду, подарок, пешкеш,
свезу. Так-то люди делают, а не то что как теперь: только и забавы у ребят, что семя грызут, да шелуху плюют, — презрительно заключил старик, представляя в лицах, как грызут семя и плюют шелуху нынешние казаки.
Один
дядя Ерошка
провожал его.
День он
проводил в лесу, а часов в восемь, как смеркалось, заходил к хозяевам, один или с
дядей Ерошкой.
Гостей
провели по корвету, затем, когда все поднялись наверх, пробили артиллерийскую тревогу, чтобы показать, как военное судно быстро приготовляется к бою, и потом повели в капитанскую каюту, где был накрыт стол, на котором стояло множество бутылок, видимо обрадовавших племянника,
дядю и руководителя внешней и внутренней политикой Гавайского королевства.
«Как удивились бы вы, дорогой
дядя, увидав вместо полуголого короля, которого мертвецки пьяного после обеда у вас на шлюпке, вы приказали
свезти на берег, и вместо нескольких королев, подплывавших к судну, только одну, одетую со вкусом и принимавшую в тронной зале, и короля в красивом шитом мундире, побывавшего в Европе, получившего кое-какое образование и правящего своим добродушным народом при помощи парламента.
Я только что вырвался оттуда,
дядя вчера нашел меня там босым, в одной рубашке,
сводил в баню, постриг, как видишь.
После этого первого посещения я стал иногда заходить к «писакам», и, если друзья просили меня показать им трущобы, я обязательно
водил их всегда сюда, как в самую скромную и безопасную квартиру, где меня очень уважали, звали по имени-отчеству, а иногда «
дядя Гиляй», как я подписывался в журналах и газетах.
Кабак
дяди Тимохи днем почти всегда пустовал. Разве забежит какой перемерзший редкий проезжий, и тогда за стойкой он встречал рослого парня, подручного
дяди Тимохи, так как сам он, по выражению этого его помощника, «дрыхнет без задних ног». Но зато ночь
дядя Тимоха
проводил без сна, так как именно ночью шла у него бойкая и выгодная торговля. Ночью приходили из лесу.
Поп позвал меня к себе, и она тоже пошла с Любой, сидели там, пили чай, а
дядя Марк доказывал, что хорошо бы в городе театр
завести. Потом попадья прекрасно играла на фисгармонии, а Люба вдруг заплакала, и все они ушли в другую комнату. Горюшина с попадьёй на ты, а поп зовёт её Дуня, должно быть, родственница она им. Поп, оставшись с
дядей, сейчас же начал говорить о боге; нахмурился, вытянулся, руку поднял вверх и, стоя середи комнаты, трясёт пышными волосами.
Дядя отвечал ему кратко и нелюбезно.
— Какие там билеты… Прямо на сцену
проведу. Только уговор на берегу, а потом за реку: мы поднимемся в пятый ярус, к самой «коробке»… Там, значит, есть дверь в стене, я в нее, а вы за мной. Чтобы, главное дело, скапельдинеры не пымали… Уж вы надейтесь на
дядю Петру. Будьте, значит, благонадежны. Прямо на сцену
проведу и эту самую Патти покажу вам, как вот сейчас вы на меня смотрите.
— Бабушка и при жизни знала. Да что это,
дядя, за выражения у вас? вчера с гитарой меня по ярмаркам посылали, сегодня об скоморошничестве разговор
завели? Слышите! я не хочу, чтоб вы так говорили!
Остальные дни Аннинька
провела в величайшей ажитации. Ей хотелось уехать из Головлева немедленно, сейчас же, но
дядя на все ее порывания отвечал шуточками, которые, несмотря на добродушный тон, скрывали за собой такое дурацкое упорство, какого никакая человеческая сила сломить не в состоянии.
— Да, да, — повторил Нетов,
отводя глаза от
дяди.
Рот больного
сводило. Он заметался на постели. Нетову сделалось очень жутко. Сам он готов был сейчас пойти в душеприказчики, но за
дядю отвечать не мог.
Он сделался частым гостем и один, и с «
дядей Ваней», как и он, подражая Полине, стал заочно звать Дмитревского. В беседе-то с ним и
отводила Полина Владимировна душу.
Она по-прежнему рано вставала, вся была поглощена в хозяйственные хлопоты, читала и
отводила душу в беседах с
дядей и с появившимся недавно в Петербурге Осипом Федоровичем Гречихиным.
Вместе с «
дядей Ваней» и ненаглядным Осей она
проводила целые вечера в мечтах о будущем, которое молодой девушке казалось несомненным, а мечты не нынче-завтра готовыми перейти в действительность.
— А так навернулся… До сумерек сидел и все с баушкой разговаривал. Я с Петрунькой на завалинке все сидела: боялась ему на глаза попасть. А тут Петрунька спать захотел… Я его в сенки потихоньку и
свела. Укладываю, а в оконце — отдушника у нас махонькая в стене проделана, — в оконце-то и вижу, как через огород человек крадется. И вижу, несет он в руках бурак берестяной и прямо к задней избе, да из бурака на стенку и плещет. Испугалась я, хотела крикнуть, а гляжу: это
дядя Петр Васильич… ей-богу, тетя, он!..
В тот же день вечером Илья принуждён был уйти из дома Петрухи Филимонова. Случилось это так: когда он возвратился из города, на дворе его встретил испуганный
дядя,
отвёл в угол за поленницу дров и там сказал...
— Но неужто ж вы только по вопросу о курах и чувствуете себя призванным дать ответ? — спросил, однако ж,
дядя, который был очень доволен, что наконец представился случай
завести"партикулярный"разговор.
Дядя советует прежде нажить денег, каким бы то ни было образом, купить дом, завесть лошадей, а потом уж
завести и жену.
Николай Николаевич до боли закусил губу, чтобы не расхохотаться,
отвел ручонку Дуни, приготовившуюся снова приласкать бедного
дядю по простоте невинной души.
— Маменька! — вскричал
дядя в совершенном отчаянии. — Вы
сведете меня с ума!.. Вы не свои, вы чужие речи переговариваете, маменька! Я, наконец, столбом, тумбой, фонарем делаюсь, а не вашим сыном!
— Не говорил я тебе об этом нашем деле по той причине: время, вишь ты, к тому не приспело, — продолжал Глеб, — нечего было
заводить до поры до времени разговоров, и дома у меня ничего об этом о сю пору не ведают; теперь таиться нечего: не сегодня, так завтра сами узнаете… Вот,
дядя, — промолвил рыбак, приподымая густые свои брови, — рекрутский набор начался! Это, положим, куда бы ни шло: дело, вестимо, нужное, царство без воинства не бывает; вот что неладно маленько,
дядя: очередь за мною.
Глеб Савиныч
проводил его глазами; наконец, когда
дядя Аким исчез за воротами, рыбак сделал безнадежный жест рукой и сказал, выразительно тряхнув головой...
До половины зимы мирно текли мои классные и домашние упражнения под неослабным надзором и руководством Григорья Иваныча; но в это время приехал в Казань мой родной
дядя, А. Н. Зубов; он
свозил меня два раза в театр, разумеется, с позволения моего воспитателя: в оперу «Песнолюбие» и в комедию «Братом проданная сестра».
Дядя заметил, что Александра Ярославовна с первого раза не понравилась его матери, и был как на иголках в течение долгого часа, который бабушка
провела с ним за чаем в ожидании невестки.
Весь первый день они
провели вместе, и
дядя мучился, видя, как у матери с женою ни одна беседа не вяжется.
Четырнадцати лет, по настоянии
дяди моего, артиллерийского полковника,
отвезли меня в Петербург в артиллерийское училище.
Дочери Сурминой были в восторге, что приобрели новую сестру по выбору их сердца. Положено было с общего согласия жениха и невесты
отвезти пока Тони Лорину в Москву к братьям и Даше, а уж потом Антонину Павловну Сурмину — хозяйкою в приреченское имение, доставшееся после
дяди. Прощание Лизы и Тони было самое трогательное, они расставались, как будто не надеялись больше свидеться.
— Чтоб глаза мои лопнули, да и ты смотри,
дядя, уговор лучше денег. Зелененькую-таки дашь, а в театр, как хочешь,
своди.